Надеждин беседа старых знакомцев

domlo.ru: Надеждин Николай Иванович. "Борис Годунов". Сочинение А. Пушкина

Правда, Надеждин изменит свое мнение, как только прочтет "всего Бориса", с подзаголовком "Беседа старых знакомцев", где в форме спора автора с. Надеждин Николай Иванович. Критические статьи. "Борис Годунов". Сочинение А. Пушкина. Беседа старых знакомцев [* В формате DjVu!!]. Беседа старых знакомцев. Вольга Святославич Надеждин Н. И.: биографическая справка [] 27k "Об авторе" Справочная. Театральная хроника.

Оценить в полной мере смелость и важность поступка Белинского можно только тогда, когда мы будем представлять во всех подробностях ситуацию, сложившуюся вокруг "Бориса Годунова", что достойно стать предметом отдельной статьи.

Пока же нам важно подчеркнуть тот факт, что именно Белинский выступил в защиту поэта против маститых критиков, "недоумевающих" по поводу Пушкина начала х годов. Надеждин, признанный авторитет, издатель и редактор "Телескопа", советовал Пушкину "разбайрониться" и "сжечь Годунова" как и многие, он видел в Пушкине русского подражателя Байрона. Правда, Надеждин изменит свое мнение, как только прочтет "всего Бориса", но приведенное высказывание задаст тон полемике, в известной степени определит общее мнение.

Другой маститый критик Н. Полевой, издатель и редактор журнала "Московский телеграф" [ 3 ], выразит солидарность с Надеждиным, оценив в целом трагедию Пушкина как "великое явление нашей словесности, шаг в настоящей р о м а н т и ч е с к о й драме разрядка.

domlo.ru Надеждин Николай Иванович. Собрание сочинений

Полевой тоже обвинил Пушкина в подражательности, но Карамзину "Пушкин рабски влекся по следам Карамзина в обзоре событий". Вопреки таким авторитетным мнениям, Белинский же делает вывод пока, видимо, чисто интуитивночто к "Борису Годунову" нельзя подходить с какой-то одной меркой, если даже это мерка всеми признанного романтизма. Поэтому, разделив всех рецензентов Пушкина на "классиков", "романтиков" и "людей умеренных", юноша Белинский не примкнул ни к одной из партий.

Но зато отрадным явлением он счел отзыв "Телескопа" имеется в виду вторая статья Надеждина о трагедии Пушкина с подзаголовком "Беседа старых знакомцев", где в форме спора автора с романтиком Тленским воспроизводились толки вокруг. Белинскому особенно импонировало утверждение, что как только Пушкину "вздумалось переменить тон, так и перестали узнавать его!

В.В. Соломонова. "Худо понимали его при жизни"

Поэт только переменил голос, а вам чудится, что он спал с голоса" [ 4 ]. По существу, молодой критик оказался солидарным с самым объективным отзывом о трагедии Пушкина, принадлежавшим И. Его статья "Обозрение русской литературы за год" была опубликована в следующем году. Если Белинский ее прочитал а разве могло быть по-другому! Киреевский призывал критиков забыть на время "и Шекспира, и Шлегеля, и все теории трагедий" и посмотреть на "Бориса Годунова" глазами, не предубежденными системою". Киреевского можно считать своеобразным завещанием для последующей критики.

Именно отказавшись "от предрассудков", и Белинский в своем знаменитом цикле статей о Пушкине сумеет оценить по достоинству талант и славу великого поэта. Однако и в начале своего пути он оказался на высоте положения, хотя, к сожалению, всех стереотипов в критике того времени преодолеть не смог. Пушкин остается для него "романтиком" в превосходной степени, он приветствует его романтическую свободу в творчестве, то, что Пушкин "не натягивался, был всегда истинен и искренен в своих чувствах, творил для своих идей свои формы: Примечательно, что в своей первой статье "Литературные мечтания" начинающий критик с большой иронией отзывается об уже отживающих свой век старых эстетических школах: Но другая эстетическая система только еще складывается и художественной традицией станет позднее, а пока и сам Белинский не знает, с каким эталоном подходить к оценке Пушкина х годов.

Поэтому он назовет "Бориса Годунова" "последним подвигом" поэта, категорично заявив в "Литературных мечтаниях", что "теперь мы не узнаем Пушкина: Заметим, кстати, что в то же время и буквально на той же странице статьи Белинский пишет следующее: О Пушкине судить нелегко" [ I.

Белинский просто не знал, как оценить сказки Пушкина, его поэмы х годов, а особенно "Повести Белкина", какие критерии здесь возможны.

Он повторит мысль о "закате таланта" поэта в рецензии на издание его стихотворений в году [ II. На доказательстве "охлаждения чувства" поэта построена вся рецензия Белинского на "Повести Белкина", названные им не художественными созданиями, а просто сказками и побасенками, от которых не может "закипеть кровь" романтического, пылкого юноши, "не засверкают очи его огнем восторга, они не будут тревожить его сна - нет - после них можно задать лихую высыпку" [ I.

Конечно, резкости этой оценки не смягчает даже признание критика, что "постепенная возвышенность гения необходимо сопряжена с "постепенным охлаждением чувства", что "спокойствие называется зрелостью, возмужалостью таланта" [ I. Но из этого признания следует, что он и в этот период не сомневался в гениальности Пушкина, что обычно забывают отметить ревнители поэта, предъявляя счет Белинскому. Смерть Пушкина потрясла Белинского.

Это потрясение отразилось в письмах года, где он вновь и вновь обращается к его личности и творчеству, задавая в одном из них вопрос: В этом вопросе прежде всего слышится упрек самому себе и желание объяснить закат славы поэта не "падением" таланта, а тем, что его "худо понимали".

В письмах года мы не найдем отрицательных оценок Пушкина, их не будет и в дальнейших статьях критика. Письма отразили очень сложный процесс освобождения Белинского от очень многих ложных идей и догм. Вообще год в его жизни является периодом, который по емкости пережитого, осмысленного, преодоленного, достигнутого может быть приравнен к большому временному промежутку, а письма являются, как мы уже отмечали, единственным документом для изучения развития критика в это время.

Особенно много и часто Белинский размышляет о Пушкине в письмах из Пятигорска, где летом года он находится на лечении. Аксакову от 21 июня мы узнаем, что Белинский "имел при себе всего Пушкина, до последней строчки" [ XI. Вероятно, этот факт не случаен: Белинский хотел неторопливо прочитать все, написанное Пушкиным, осмыслить его творчество в целостности, единстве. Плоды такого чтения не заставили себя долго ждать, и к М. Бакунину уже через некоторое время Белинский напишет: Пушкин предстал мне в новом свете, как будто я его прочел в первый раз выделено мною.

В дальнейшем, посвящая Мишеля так звали М. Бакунина в кружке Н. Станкевича в свои планы, Белинский сообщает ему, что скоро собирается приняться за большую статью о Пушкине, которая должна стать лучшей из всего, им написанного. Замысел такой статьи был частично реализован в обзоре посмертных публикаций произведений Пушкина, открывавшем "Литературную хронику" "Московского наблюдателя" за год. Обзор начинался со знаменательного высказывания, что период "падения таланта" Пушкина был "мнимым" и вообще существовал только "для близорукого прекраснодушия", которое любит мерить действительность своим "фальшивым аршином и, осудивши поэта на жизнь под соломенною кровлею, на берегу светлого ручейка, не хочет признавать его поэтом на всяком другом месте" [ II.

Как видим, сам критик готов теперь признать Пушкина "на всяком другом месте". Он уверился, что "в поэзии Пушкина есть небо, но им всегда проникнута земля".

Ему приходится признаться своему "просветленному" другу Мишелю, что он "с наслаждением и несколько раз" перечел "Графа Нулина".

И это того "Нулина", о котором с таким негодованием писала тогдашняя критика. Отметив волшебную живость рассказа и удивительное остроумие, Белинский особо выделяет "грустное чувство", которое и в этой "шутке" Пушкина, в этой "карикатуре" поражает чуткого читателя. Что за поэт этот Пушкин! Итак, как показывают письма Белинского года, он именно в это время, задолго до начала работы над циклом статей о Пушкине, осудил свою прошлую неспособность увидеть в его произведениях больше, чем только романтические страсти.

Более того, Белинский, похоже, одним из первых разгадал великую миссию поэта, которую сам Пушкин сформулировал в ставших хрестоматийными строчках: В уже упоминавшейся нами "Литературной хронике" критик обратит внимание читателя на те же "составляющие" творчества Пушкина. Именно высокую простоту, согласие с собой и с миром, сердечное чувство приемлемости жизни во всей ее полноте и истине увидит он в новом периоде "высшей, просветленной художнической деятельности Пушкина, имея в виду его творчество х годов.

Он часто использует в применении к Пушкину слово "примирение", в котором советские литературоведы склонны были находить доказательство увлечения Белинского идеей "разумной действительности" Гегеля.

Действительно, дух критика рвался на свободу из отвлеченного мира. Он сам признавался М. Бакунину, что дух его "утомился отвлеченностью и жаждал сближения с действительностью". В таком переходном состоянии критик воспринял тезис Гегеля "все действительное разумно, все разумное действительно" как выход и реальный способ сближения и изучения "расейской действительности", не переставая считать, впрочем, эту действительность "гнусной", "противной правам природы и человечества, правам самого рассудка".

Конечно, такое "примирение" в известной степени подтолкнуло Белинского и к переосмыслению Пушкина. Его прощальная беседа с сыном составляет уже слишком длинную и чересчур наставительную предику.

Душа в последние минуты внезапно обрывающейся жизни не бывает говорлива: И что -- если бы поэт умел представить нам суровую душу Бориса в сии торжественные мгновения полного излияния!. Нo -- быть так!. Несмотря на это, должно сознаться, что Борис, под карамзинским углом зрения, никогда еще не являлся в столь верном и ярком очерке. Посмотри даже на мелкие черты: Не обнажает ли пред тобой всю прелесть простосердечия ума великого -- богатого силою, но обделенного образованием -- этот добродушный вопрос его царевичу: Прошедшей лжи опалою напрасной Не накажу.

Но если ты теперь Со мной хитришь, то головою сына Клянусь -- тебя постигнет злая казнь, Такая казнь, что царь Иван Васильич От ужаса во гробе содрогнется Что ты на это скажешь?. Или -- ты спишь никак Да я совсем не шучу с. Что ты на это скажешь? А -- что ж такое! Если б Борис сам и действительно был представлен хорошо Пушкиным -- так разве он один там. Ну -- а прочая святая братия Шуйский представлен мастерски -- отлично!. Бесстыдная угодливость царедворца выливается ярко на всех его речах и поступках.

Ему не стоит ничего отпереться от собственных слов пред прямодушным Воротынским 12 ; он выманивает у Пушкина тайну о самозванце и сам несет ее к Борису Ничто не могло дать лучше и вернее об нем понятия, как эти слова Бориса, задержавшие клятвы, на которые он готов был рассыпаться: Патриарх поставлен также не дурно.

В разговоре с игумном 25, 26он является во всей простоте доброго старца; при совещании, на царской Думевозвышается до боголепной святительской торжественности А по-моему -- он ничего не значит в сравнении с Мисаилом и Варлаамом Шутки в сторону -- а это чуть ли не первые лица между всею братиею, составляющею причт Годунова!

На них только и можно полюбоваться: Я готов за них простить ему все грехи: Который, вероятно, и помешал тебе рассмотреть, что это одна из самых худших сцен "Бориса"! Я не спорю, что бродяги изображены в ней весьма верно, прямо с натуры; и сам на них от души посмеялся. Но -- кроме излишества, до которого в некоторых пунктах доведен этот фарс, -- его драматическое строение исполнено таких несообразностей, что из рук вон!

Ну статочное ль, например, дело, чтобы в то время, когда сами приставы привязываются с подозрениями к Мисаилу и сей последний объявляет себя безграмотным -- Григорий вздумал сваливать беду на Варлаама, который -- хотя и когда-то -- но все-таки умел читать? Спасение изобличенного обманщика из корчмы, с кинжалом в руке, было бы, может быть, и очень эффектно, если б только не весьма естественное сомнение: Тебе и это не нравится!

Мне, кажется, что холера составляет эпоху в твоем образе мыслей. Назад тому месяцев шесть, ты бы первый стал доказывать, что здесь-то именно и является талант Пушкина. Тогда в твоих глазах или, по крайней мере, в твоих словах -- только что на карикатуры он был и годен. Я помню, как ты это напевал. А ты -- ты Напротив -- и теперь все равно!.

Как будто нельзя иметь талант и давать промахи!. Я всегда говорил, что фантазия Пушкина, прихотливая и своеобычная, мастерица на арабески. Это подтверждается и здесь сценою юродивого Да может ли что быть хуже?. А по-моему -- и с мыслию и с целию! Можно ль было лучше и вернее с историей -- довести до недоступного слуха грозного царя грозную весть, что его преступление не есть тайна для безмолвствующего народа? А это необходимо было для того, чтобы заставить Бориса испить до дна чашу мести Что фигура юродивого накинута очень легко -- это правда: Я хочу только обличить твою несправедливость к произведению, которое нисколько не унижает таланта, коему обязано бытием.

Недостатки его, может быть, для меня гораздо более ощутительны, чем для тебя самого Укажи-ка их мне, пожалуйста! Я догадываюсь наперед, что это должны быть такие вещи, в коих мы, профаны, находим следы гения Пушкина.

Тебя надобно ведь понимать наизнанку Зато я сам смотрю с лица на дело!. Существенный недостаток "Бориса" состоит в том, что в нем интерес раздвоен весьма неудачно; и главное лице -- Годунов -- пожертвовано совершенно другому, которое должно б играть подчиненную роль в этом славном акте нашей истории.

Как будто по заговору с историей, поэт допустил его в другой раз восстать на Бориса губительным призраком и похитить у него владычество, принадлежавшее ему по всем правам. Лице Лжедимитрия есть богатейшее сокровище для искусства. Оно так создано дивною силою, управляющею судьбами человеческими, что в нем история пересиливает поэзию. Стоит только призвать на него внимание -- и тогда все образы, сколь бы ни были колоссальны и величественны, должны исчезать в фантастическом зареве, им разливаемом, подобно как исполины гор исчезают для глаз в пурпуре неба, обагренного северным сиянием.

А потому тем осторожнее и бережнее надлежало поступать с ним поэту, избравшему для себя героем Бориса. Это дивное лице следовало поставить в должной тени, дабы зрение не отрывалось им от законного средоточия. Но у Пушкина, по несчастию, Самозванец стоит на первом плане; и -- Борис за ним исчезает: Музы наказали, однако, сие законопреступное похищение в поэзии, точно так же как наказано оно роком в истории. Самозванец выставляется только для того, чтобы показать свою ничтожность.

В сценах Пушкина, так же как и на престоле московском, он ругается беспрестанно над своей чудной звездой, как бы нарочно изученною бесхарактерностью. Возьми самую первую сцену, где он является на позорище